Сочинения об авторе мережковский

Творчество Дмитрия Сергеевича Мережковского

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866—1941) — поэт-символист, теоретик символизма, один из организаторов «школы» символизма—начал печататься в начале 90-х годов. В 1892 г. вышел его сборник стихов «Символы», а в 1893 г.

— книжка «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», ставшая первым эстетическим манифестом русского символизма.

Тогда же Мережковский пишет трилогию «Христос и Антихрист», в которой уже отчетливо выразились историко-философские концепции , которые будут свойственны всему его творчеству.

Лирика Мережковского большого художественного значения не имеет. Созданные им образы однотипны, лишены художественной эмоциональности. В поэзии его постоянно звучат мотивы одиночества, усталости, равнодушия к людям, жизни, добру и злу:

Так жизнь ничтожеством страшна

И даже не борьбой, не мукой,

А только бесконечной скукой

И тихим ужасом полна…

Или:

И хочу, но не в силах любить я людей:

Я чужой среди них…

Мережковский известен прежде всего как прозаик, критик, автор работ о Пушкине, Толстом, Достоевском, Гоголе. И в собственном художественном творчестве, и в критических работах он всегда ограничен узкой философско-мистической схемой, доказательствами ее.

В предисловии к первому тому собрания сочинений Мережковский писал о мировоззренческой и психологической целостности своего творчества, которое, по его словам, состоит в поисках «выхода их подполья» и преодолении одиночества человека.

Обратите внимание

В этом смысле творчество писателя — явление действительно целостное, последовательно утверждающее концепцию мистико-религиозного развития мира и человечества, которое якобы движется через противоречия небесного и земного к гармоническому синтезу.

В мировой жизни, по Мережковскому, всегда существовала и существует полярность, в ней борются две правды — небесная и

Земная, дух и плоть, Христос и Антихрист. Первая – стремление духа к самоотречению, слиянию с богом, вторая – стремление человеческой личности к самоутверждению, обожествлению своего «Я».

Творчество Мережковского-беллетриста лишено психологизма.

Как сказал один из близких ему эмигрантских критиков, душа героев есть для него мешок, в который он ссыпает все, что ему нужно для доказательства своих философских тезисов.

Герои говорят слова и совершают поступки, совершенно не свойственные ни их характеру, ни их возрасту, ни их общественному положению.

На таких антитезах построены и критические работы Мережковского, наиболее значительная из них — «Л. Толстой и Достоевский. Жизнь и творчество» (т. 1—-«Жизнь и творчество Л. Толстого и Достоевского»; т. 2 —«Религия Л. Толстого и Достоевского», 1901— 1902).

Книга строится на противопоставлении двух художников, двух «тайновидцев». Толстой для Мережковского — «провидец плоти», Достоевский — «провидец духа». Рабдта, интересная в формальных наблюдениях, несет все ту же идею, что и трилогия. Но теперь писатель приходит к выводу, что развитие человечества не бесконечно.

Второе Пришествие, за которым последует царство Иоанна, кажется автору близким, и великие художники, «чуткие из чутких», ощущают его «дыхание». Толстой и Достоевский, по Мережковскому, являются уже его предтечами, ибо первый до конца постиг «тайну плоти», второй — «тайну духа».

Важно

А в грядущем Иоанновом царстве «плоть станет святой и духовной». Здесь все та же философская схема, доказательству ее подчинены все доводы критика, анализ духовных и творческих исканий художников.

В сопоставлении их Мережковский отдает явное предпочтение Достоевскому, ибо, исследуя «дух», он, якобы, доходит до тех пределов, за которыми начинается постижение высших религиозно-мистических тайн бытия —последняя ступень человеческого познания мира.

В 1920 г. Мережковский вместе с женою 3. Гиппиус бежит в Варшаву, где выступает с докладами «против большевиков». Разуверившись в возможностях Добровольческой армии, в Варшаве он ведет переговоры с Пилсудским и Б. Савинковым о «спасении России».

Речь идет об образовании русских отрядов при польских войсках для общей борьбы с Советами. Но после польско-советского перемирия, разочаровавшись и в Пилсудском, и в Савинкове, Мережковский и 3.

Гиппиус переехали во Францию и до конца дней жили в Париже.

В эмиграции Мережковский писал в основном художественно-философскую прозу с ярко выраженными субъективными суждениями о мире, человеке, истории. О стилевой манере Мережковского тех лет Ю. Терапиано писал: «…книги для него были не литературными произведениями, а беседою вслух о главном…». В таком роде написаны

его «Тайна трех. Египет и Вавилон», «Наполеон», «Иисус Неизвестный», исследования о Данте, Франциске Ассизском, Жанне д'Арк и др. В «Современных записках» в 1924 —1925 гг. печатались два романа (позже вышедшие отдельными книгами) — «Рождение богов.

Тутан-хамон на Крите» и «Мессия»,— в которых Мережковский продолжал развивать в духе своих историко-философских концепций мысли о христианстве, его истоках и судьбах. Эти романы, как и романы трилогии, насыщены историческими фактами, этнографическими деталями быта.

По своему художественному уровню они уступают прежним его историческим вещам, отличаются тяжеловесностью стиля и явной искусственностью исторических стилизаций.

Совет

Говоря об общем направлении художественного творчества Мережковского, Г. Адамович писал: «В книгах эмигрантского периода ценного меньше, и самое стремление соединить в них науку с красотами поэзии не удовлетворит ни подлинных ученых, ни сколько-нибудь

требовательных поэтов».

Большое место в творчестве Мережковского заняли беллетризованные биографии исторических лиц, причем он все более уходит в прошлое, в далекую древность.

Историко-философский цикл произведений Мережковского на исторические темы открывается книгой «Тайна трех. Египет и Вавилон». Книга вышла в Праге в 1925 г. В Египте и Вавилоне ищет Мережковский истоки христианства и пророчествует о его будущем.

Едва ли не центральной, по оценкам зарубежной эмигрантской критики, стала в ряду исторических книг Мережковского книга «Иисус Неизвестный», в которой он возвратился к своим утопиям о грядущем царстве «Третьего Завета» и «Третьего человечества». Книга была переведена на многие иностранные языки.

Она, как писал один из критиков, была попыткой расшифровать «символ» веры, таинственный смысл евангельских притч. Мережковский утверждал, что церковь не сумела познать подлинного Христа, и предлагал собственное понимание Евангелия.

Книга представляла собой медитации автора над текстом Евангелия, его толкование в духе своих эсхатологических чаяний.

Размышлениям над Евангелием и конструируемым им Евангелием «Третьего Завета» — «Царства Духа» Мережковский предавался и в других своих историко-философских книгах: «Павел Августин» (1936), «Франциск Ассизский» (1938), «Жанна д'Арк» (1938). По замыслу писателя, это «лица святых от Иисуса к нам». Фигуры их толковались все с тех же позиций эсхатологического христианства.

Внешне особняком у Мережковского стоит книга о Наполеоне . Но внутренне и она вписывается в его общую философию истории и как бы завершает его искания в истории героев-индивидуалистов, галерея которых открывалась Юлианом Отступником в романе трилогии «Христос и Антихрист».

Обратите внимание

В романе «Наполеон» Мережковский исследует «две души» Наполеона, точнее, два борющихся начала его души —темное и светлое, христианское и аполлоновское. В этом смысле фигура Наполеона включается в галерею героев-индивидуалистов Мережковского, которых он противопоставлял толпе.

Роман написан как бы в полемике с трактовкой образа Наполеона в «Войне и мире» Л. Толстого и его роли в истории. Спор с Толстым о Наполеоне Мережковский начал давно, когда писал книгу о Толстом и Достоевском, и позже, когда работал над очерком «Св.

Елена», в котором Наполеон уже представал у него как символ человеческого индивидуализма и как герой, в котором воплотилось «аполлоновское начало жизни».

К философским исканиям Мережковского, его мистике русская зарубежная критика относилась сдержанно, в основном отрицательно. Критики не принимали и стиля Мережковского —автора историко-философских сочинений.

Говоря о специфике собственно художественного стиля Мережковского, И.А. Ильин в одной из своих лекций, прочитанных в Берлинском Русском научном институте в i934 г.

по курсу «Новой русской литературы», говорил: все «великие исторические фигуры, со всеми их дошедшими до нас следами, словами и чертами оказываются в руках Мережковского вешалками, чучелами или манекенами, которыми он пользуется для иллюстрации своих психологически-диалектических открытий».

Романы его обычно переполнены конкретно-чувственными деталями, внешними штрихами и подробностями быта или событий. Это были детали в уличных событиях, в человеческих болезнях, во внешности уродов, прокаженных, чтобы ими потрясти читателя и в то же время создать впечатление исторической достоверности.

Но читатель чувствовал, что все эти построения холодно-рассудочны, созданы на формальной диалектике. Эта концепция мирового развития, построенная на утверждении его исходной противоречивости, которая может быть снята лишь в царстве «Третьего Завета», определила метод, стиль, стилистику философских и исторических романов Д.С. Мережковского.

Источник: https://students-library.com/library/read/45391-tvorcestvo-dmitria-sergeevica-merezkovskogo

Автобиографическая заметка

Мой покойный отец рассказывал мне, что прадед мой Федор Мережки был войсковой старшина на Украине, в городе Глухове.

Дед, Иван Федорович, в последних годах XVIII века, в царствование императора Павла I, приехал в Петербург и, в качестве дворянина, поступил младшим чином в Измайловский полк.

Тогда-то, вероятно, и переменил он свою малороссийскую фамилию Мерёжки на русскую – Мережковский. Из Петербурга переведен был в Москву и принимал участие в войне 12-го года.

Важно

Отец мой, Сергей Иванович, родился в 1821 году в Москве от второй жены Ивана Федоровича, Курбской. Жил в Рогожской части, воспитывался в пансионе г-жи Либерман. Поступил на казенную службу в 1839 году.

Служил сначала у оренбургского губернатора Талызина, потом у обер-гофмаршала гр. Шувалова помощником столоначальника, а затем столоначальником в придворной конторе. Должность эту занимал и при министре двора гр.

Адлерберге в течение всего царствования Александра II.

В 1853 году женился на Варваре Васильевне Чесноковой, дочери управляющего канцелярией петербургского обер-полицмейстера.

Я родился 2 августа 1865 года в Петербурге, на Елагином острове, в одном из дворцовых зданий, где наша семья проводила лето на даче. До сих пор я люблю унылые болотистые рощи и пруды елагинского парка, где мы, дети, начитавшись Майн Рида и Купера, играли “в диких”.

Еще уцелела та сосна, на которой я устроил себе сиденье из дощечек между ветвями, чтобы там, на высоте, сидя, как птица, читать, мечтать и чувствовать себя далеко от людей, вольным, “диким”.

Помню, как мы забирались в темные подвалы дворца, где на влажных сводах блестели при свете огарка сталактиты, или на плоский зеленый купол того же дворца, откуда видно взморье; помню, как мы катались на лодке, разводили костры на песчаных отмелях Крестовского острова, пекли картофель и опять чувствовали себя “дикими”.

Зимою мы жили в старом-престаром, еще петровских времен, Бауеровом доме, на углу Невы и Фонтанки, у Прачешного моста, против Летнего сада: с одной стороны – Летний дворец Петра I, с другой – его же домик и древнейший в Петербурге деревянный Троицкий собор.

Квартира казенная, огромная, со множеством комнат, жилых и парадных, в двух этажах. Окна на север; комнаты большие, мрачные; обстановка торжественно-чиновничья.

Совет

Отец не любил, чтобы дети шумели и мешали ему заниматься: мы проходили мимо дверей его кабинета на цыпочках.

Мне теперь кажется, что в нем было много хорошего. Но, угрюмый, ожесточенный тяжелой чиновничьей лямкой времен николаевских, он не сумел устроить семьи. Нас было девять человек: шесть сыновей и три дочери. В детстве жили мы довольно дружно, но затем разошлись, потому что настоящей духовной связи, всегда от отца идущей, между нами не было.

Я был младший из сыновей, и мать меня любила больше всех. Если есть во мне что-нибудь доброе, я этим обязан ей одной.

Когда мне было лет 7 или 8, я едва не умер or дифтерита. Только мать выходила меня.

Часто уезжая в долгие служебные командировки, за границу или на Южный берег Крыма, в Ливадию, где тогда жила больная государыня, отец оставлял детей на попечение старой экономки, ревелъской немки Амалии Христьяновны. Она была добрая, неумная, запуганная.

Я ее не то что любил, а как-то детски жалел. Была у меня и старая няня, которая рассказывала мне русские сказки и жития святых. Помню темный угол с образом, с тихим светом лампадки и никогда не повторявшееся счастие детской молитвы.

Читайте также:  Краткая биография аверченко

В церковь ходить я не очень любил: священники в пышных ризах казались мне страшными.

Иногда, по просьбе матери, отец брал меня с собой и Крым, где у нас было именьице по дороге на водопад Учан-Су. Там я впервые почувствовал прелесть южной природы. Помню великолепный дворец в Ореанде, от которого остались теперь одни развалины. Белые мраморные колонны на морской синеве – для меня вечный символ Древней Греции.

Обратите внимание

Я воспитывался в 3-й классической гимназии. То ибыл конец 70-х и начало 80-х годов – самое глухое время классицизма: никакого воспитания, только убийственная зубрежка и выправка.

Директор – выживший из ума, старый немец Лемониус, очень похожий на свою фамилию. Учителя – карьеристы.

Никого из них добром помянуть не могу, кроме латинского учителя Кесслера, автора известной грамматки; он тоже добра нам не делал, но, по крайней мере, смторел на нас глазами добрыми.

С товарищами я мало сходился: был нелюдим и застенчив. Несколько ближе, и то не очень, сошелся с Евг. Соловьевым, впоследствии публицистом и критиком (теперь уже покойным); но и с ним – не по сходству, а по противоположности: он был скептик, я уже и тогда немного мистик.

Лет 13-ти начал писать стихи. Помню две первые строчки первого стихотворения:

Сбежали тучи с небосвода,

И засияла в нем лазурь.

Это было подражание «Бахчисарайскому фонтану» Пушкина. Тогда же написал первую критическую статью, классное сочинение на «Слово о полку Игореве», за которое учитель русского языка Мохначев поставил мне пятерку. Я чувствовал такую авторскую гордость, которой потом уже никогда не испытывал.

1 марта 1881 года я ходил взад и вперед по нашей столовой в нижнем этаже дома, сочиняя подражание Корану в стихах, когда прибежавшая с улицы прислуга рассказала об оглушительном взрыве, слышанном со стороны Марсова поля и Екатерининского канала через Летний сад. Отец приехал к обеду из дворца весь в слезах, бледный, расстроенный и объявил о покушении на жизнь государя.

– Вот плоды нигилизма! – говорил он. – И чего им еще нужно, этим извергам? Такого ангела не пощадили…

Старший брат, Константин, студент-естественник (впоследствии известный биолог), ярый “нигилист”, начал заступаться за “извергов”. Отец закричал, затопал ногами, чуть не проклял сына и тут же выгнал его из дому. Мать умоляла простить, но отец ничего не хотел слышать.

Ссора длилась долго, несколько лет. Мать заболела от горя. Тогда и началась у нее та мучительная болезнь печени, которая свела ее в могилу. Я всегда вспоминаю ее в образе мученицы-заступницы за нас, детей, особенно за двух любимых – за старшего брата и за меня.

Важно

В последних классах гимназии я увлекался Мольером и составил из своих товарищей “мольеровский кружок”. Ни о какой политике у нас и речи не было, что не помешало мне получить однажды повестку из третьего отделения.

Нас всех пригласили в известное здание у Полицейского моста, допрашивали и ни за что не хотели поверить, что мальчики лет 16-17-ти не занимались “свержением существующего строя”. Если меня не арестовали и не выслали – я этим обязан только положению отца.

Мать сумела скрыть от него это происшествие.

Я продолжал писать стихи. Отец гордился ими, отдавал их переписывать и показывал знакомым. Кажется, в 1879 году, когда мне было лет 14, он повез меня в Алупку, к 70-летней старухе гр. Елисавете Ксаверьевне Воронцовой. Я не знал, что имею счастье целовать ту руку, которую полвека назад целовал Пушкин.

В Петербурге в 1880 году, познакомившись у гр. Толстой, вдовы поэта, с Достоевским, отец повез меня и к нему.

Помню крошечную квартирку на Колокольной, с низенькими потолками, тесной прихожей, заваленной экземплярами “Братьев Карамазовых”, и почти такой же тесный кабинет, где Федор Михайлович сидел за корректурами.

Краснея, бледнея и заикаясь, я читал ему свои детские, жалкие стишонки. Он слушал молча, с нетерпеливою досадою. Мы ему, должно быть, помешали.

– Слабо, плохо, никуда не годится, – сказал он наконец. – Чтоб хорошо писать – страдать надо, страдать!

– Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает! – возразил отец.

Помню прозрачный и пронзительный взор бледно-голубых глаз, когда Достоевский на прощанье пожимал мне руку. Я его больше не видел и потом вскоре узнал, что он умер.

Тогда же познакомился я с С.Я. Надсоном, юнкером Павловского военного училища, и полюбил его, как брата. Он был уже болен наследственной чахоткой. Постоянно говорил о смерти. Мы много спорили с ним о религии. Он отрицал, я утверждал.

Совет

Надсон познакомил меня с А. Н. Плещеевым, секретарем “Отечественных записок”. Помню мелькающие в дверях соседней комнаты худые, острые плечи, зябко укутанные пледом, похожим на старушечий платок, хриплый, надорванный кашель и неистово рычащий голос М.Е. Салтыкова.

Первоe стихотворение я напечатал, кажется, в 1882 году*, в “Живописном обозрении”, у Шеллера-Михайлова; потом стал печатать в “Отечественных записках”.

Окончив гимназию в 1884 году, я поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Университет дал мне немногим больше, чем гимназия. У меня так же не было школы, как не было семьи.

В студенческие годы я очень увлекался позитивной философией – Спенсером, Контом, Миллем, Дарвином. Но, с детства религиозный, смутно чувствовал ее недостаточность, искал, не находил и безвыходно мучился.

В это время в студенческом историческом обществе (кажется, оно так называлось?) я спорил с В. В. Водовозовым, убежденным позитивистом, доказывая ему, что невозможно обосновать миросозерцание, дающее смысл жизни, на “непознаваемом” Спенсера.

А. Н. Плещеев ввел меня в дом А. А. Давыдовой, жены известного музыканта, директора Петербургской консерватории. Здесь встречался я с Гончаровым, тогда уже слепым стариком, Майковым, Полонским, а затем, когда основан был А. М. Евреиновой “Северный вестник”, – с его ближайшими сотрудниками: В. Г.

Короленко, В. М. Гаршиным, Н. К. Михайловским и Г. И. Успенским. Я и сам принимал довольно деятельное участие в журнале: напечатал в нем огромную и неуклюжую драматическую поэму “Сильвио” и едва ли не первую сочувственную статью о Чехове, только что выступившем тогда и почти никем еще не признанном.

Н. К. Михайловский имея на меня большое влияние не только своими сочинениями, которыми я зачитывался, но и своею благородною личностью. Он заказал мне статью “О крестьянине во французской литературе”, которой, однако, не принял, потому что она оказалась очень слабою и не в духе журнала. Михайловский и Успенский были два моих первых учителя.

Обратите внимание

Я ездил в Чудово к Глебу Ивановичу и проговорил с ним всю ночь напролет о том, что тогда занимало меня больше всего, – о религиозном смысле жизни. Он доказывая мне, что следует искать его в миросозерцании народном, во “власти земли”. Дал мне адреса знатоков народной жизни, сельских учителей и статистиков, советуя побывать у них.

В том же году, летом, я ездил по Волге, по Каме, в Уфимскую и Оренбургскую губернии, ходил пешком по деревням, беседовал с крестьянами, собирал и записывал наблюдения. Посетил в Тверской губернии крестьянина Василия Сютаева, основателя религиозного учения, напоминающего толстовство. Л.Н.

Толстой незадолго до меня был у Сютаева, и тот мне много о нем рассказывал.

Только что тогда появившаяся рукописная “Исповедь” Толстого произвела на меня впечатление огромное. Я смутно почувствовал, что позитивное народничество для меня еще не полная истина. Но все-таки намеревался по окончании университета “уйти в народ”, сделаться сельским учителем. Помню, Н. М. Минский смеялся, дразнил меня и держал пари, что этого не будет. Он, конечно, выиграл.

В “народничестве” моем много было ребяческого, легкомысленного, но все же искреннего, и я рад, что оно было в моей жизни и не прошло для меня бесследно.

Почти в это же самое время, под влиянием Достоевского, а также иностранной литературы, Бодлера и Эдгара По, начиналось мое увлечение не декадентством, а символизмом (я и тогда уже понимал их различие).

Сборник стихотворений, изданный в самом начале 90-х годов, я озаглавил “Символы”. Кажется, я раньше всех в русской литературе употребил это слово. “Какие символы? Что значит: символы?” – спрашивали меня с недоумением.

По окончании университета я уехал летом на Кавказ, встретился там случайно в Боржоме с 3.Н. Гиппиус, очень скоро сделал ей предложение, в ту же зиму, в Тифлисе, женился на ней и вернулся с нею в Петербург.

В дальнейшем буду краток, потому что пишу не воспоминания, а только автобиографическую заметку и не имею ни желания, ни возможности излагать подробнее внутренний ход моего развития, который считаю и доныне еще не законченным.

Важно

Весною того же года умерла моя мать. Смерть матери, болезнь жены и некоторые другие тяжелые обстоятельства моей личной жизни были причиной того религиозного переворота, который я пережил. Часто обвиняют меня в “схематичности”, “книжности” моих религиозных мыслей. Это неверно или, может быть, происходит от слабости моего литературного дарования.

Могу сказать по совести: все, что я говорю и думаю по вопросам религиозным, идет не от книг, не от чужих мыслей, а от моей собственной жизни, – все это я пережил.

В первом сборнике критических статей “О причинах упадка и о новых течениях русской литературы” я пытался объяснить учение символизма не столько со стороны эстетической, сколько религиозной.

В эти годы я много путешествовал. Долго жил в Италии, в Риме, во Флоренции, а также в Таормине, в Сицилии; побывал в Афинах и в Константинополе. Тогда же издал второй сборник критических статей “Вечные спутники”. Переводил античные трагедии.

В 1893 году я начал трилогию “Христос и Антихрист”, над которой работал лет 12. “Юлиана Отступника” долго не мог нигде поместить: во всех редакциях мне отказывали.

Наконец напечатал в “Северном вестнике” и то с большим трудом и, так сказать, из милости. Вообще в русской литературе встречали меня недоброжелательно, и недоброжелательство это до сих пор продолжается.

Я мог бы справить 25-летний юбилей критических гонений безжалостных.

Между “Леонардо” и “Петром” я написал “Л. Толстого и Достоевского”. Эту работу тоже не мог нигде напечатать. Когда уже отчаялся, приняли ее в “Мире искусства”, приюте всех “гонимых и отверженных”.

Готовясь к “Петру”, ездил для изучения быта сектантов и староверов за Волгу, на Кержец, в г. Семенов и на Светлое озеро, где находится, по преданию, невидимый Китеж-град.

Совет

Здесь провел ночь на Ивана Купала в лесу, на берегу озера, в беседе с богомольцами и странниками, учителями разных вер, которые сходятся сюда в эту ночь со всей России.

Потом узнал, что некоторые из них сохранили обо мне добрую память.

Тогда же, в конце 90-х годов, открылись религиозно-философские собрания. Первая мысль о них принадлежит не мне, а 3. Н. Гиппиус. Ею же основан журнал “Новый путь”.

Скоро собрания были запрещены Победоносцевым. Я ездил хлопотать за них к покойному митрополиту Антонию. Он отказал, ссылаясь на свою подчиненность светским властям.

В одно из моих посещений лавры на темной лестнице, ступив нечаянно на стеклянную крышу какого-то люка, я провалился, больно ушибся и порезался, – мог бы ушибиться до смерти. Это падение было для меня символическим: я понял, что мой подход к православию добром не кончится.

Летом в 1904 году мы с 3.Н. ездили в Ясную Поляну. Толстой принял нас очень ласково. Мы ночевали у него и много беседовали о религиозных вопросах. Он хвалил очерк 3.Н. о “Светлом озере”. На прощанье, оставшись со мной наедине, сказал, глядя мне прямо в глаза своими добрыми и немного страшными, маленькими, медвежьими, “лесными” глазками, напоминавшими дядю Ерошку:

– А мне говорили, что вы меня не любите. Очень рад, что это не так…

Читайте также:  Краткая биография батюшков

Я тогда уже смутно чувствовал, что в моей книге был не совсем справедлив к нему и что, несмотря на глубочайшие умственные расхождения, Толстой мне все-таки ближе, роднее Достоевского.

То, что я передумал, а главное – пережил в революционные годы 1905–1906, имело для внутреннего хода моего развития значение решающее. Я понял – опять-таки не отвлеченно, а жизненно – связь православия со старым порядком в России, понял также, что к новому пониманию христианства нельзя иначе подойти, как отрицая оба начала вместе.

После московского восстания мы с женою уехали в Париж. Здесь, в сотрудничестве с Д.В. Философовым, издали на французском языке сборник статей, посвященных исследованию религиозного значения русской революции.

Обратите внимание

Написанная мною в Париже драма “Павел I” тотчас по выходе в свет, в 1908 году, была конфискована. Через четыре года меня судили за нее, обвиняя в “дерзостном неуважении к верховной власти”. Оправдали только по счастливой случайности.

Тогда же, при переезде через границу, в Вержболове, рукопись моего романа “Александр I” была у меня отобрана

Источник: https://iknigi.net/avtor-dmitriy-merezhkovskiy/120101-avtobiograficheskaya-zametka-dmitriy-merezhkovskiy/read/page-1.html

Дмитрий Сергеевич Мережковский

Дмитрий Сергеевич Мережковский

Мережковский утверждал, что: …три главных элемента нового искусства мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности.

Индивидуальное, личное переживание, по мнению Мережковского, только тогда ценно, когда оно дополнено не просто привычкой или самой острой плотской страстью, а чувством единения двоих в любви настоящей, подлинной любви. Но и это еще не все.

За тайной любви человеку должна отрыться тайна новой общности людей, объединенных какими-то общими устремлениями. Естественно, легче всего такая связь могла осуществляться в религии, где люди связаны общей верой (ведь и само слово религия, religio, в переводе с латинского означает связь).

Поэтому Мережковский в своей поэзии стремился доказать, что вся история человечества основана на повторяющемся из века в век противоборстве Христа и Антихриста, лишь воплощающихся в исторические фигуры. Для того чтобы спасти общество, русской интеллигенции необходимо, по его мнению, преодолеть атеизм.

Хама грядущего победит лишь Грядущий Христос.

Все это говорит о том, что Мережковский в своей поэзии отражает религиозную, мистическую позицию, выходя тем самым в иные миры и постигая там истину.

Стихотворением, которое наиболее ярко отражает творчество Мережковского, является стихотворение Поэту.

И отдашь голодному душу твою и напитаешь душу страдальца, тогда свет твой взойдет во тьме и мрак твой будет как полдень.

Исаия, LVIII

Не презирай людей! Безжалостной и гневной

Насмешкой не клейми их горестей и нужд,

Сознав могущество заботы повседневной,

Их страха и надежд не оставайся чужд.

Как друг, не как судья неумолимо-строгий,

Войди в толпу людей и оглянись вокруг,

Пойми ты говор их, и смутный гул тревоги,

И стон подавленный невыразимых мук.

Сочувствую горячо их радостям и бедам,

Узнай и полюби простой и темный люд,

Внимай без гордости их будничным беседам

И, как святыню, чти их незаметный труд.

Сквозь мутную волну житейского потока

Жемчужины на дне ты различишь тогда;

В постыдной оргии продажного порока

Следы раскаянья и жгучего стыда,

Улыбку матери над тихой колыбелью,

Молитву грешника и поцелуй любви,

И вдохновенного возвышенною целью

Борца за истину во мраке и крови.

Поймешь ты красоту и смысл существованья

Не в упоительной и радостной мечте,

Не в блеске и цветах, но в терниях страданья,

В работе, в бедности, в суровой простоте.

И, жаждущую грудь роскошно утоляя,

Неисчерпаема, как нектар золотой,

Твой подвиг тягостный сторицей награждая,

Из жизни сумрачной поэзия святая

Польется светлою, могучею струей.

Важно

Здесь автор выбрал форму напутствий, он как бы оформляет свое произведение по принципу библии, он словно пишет заповеди для поэта. Самая главная мысль этого произведения заключается в том, что поэту нужно опуститься на уровень простого народа и понять его. Мережковский считает, что поэт, прежде всего человек, поэтому он не должен отворачиваться от ближнего своего, он должен понять его и простить ему все. Автор говорит, что сердце поэта должно быть всегда открыто для чужих бед и болей; говорит ему истины, в которых поэт и познает вдохновение (ведь когда человек видит Следы раскаянья и жгучего стыда, // Улыбку матери над тихой колыбелью,// Молитву грешника и поцелуй любви,// И вдохновенного возвышенною целью// Борца за истину во мраке и крови. – он не может устоять, и именно в эти моменты и возникает, приходит к нему истина, которую он так долго искал). Следующим напутствием поэту Мережковский говорит о том, что красоту и смысл существования он может постичь Не в упоительной и радостной мечте,// Не в блесках и цветах, но в терниях страданья,// В работе, в бедности, в суровой простоте. – этим Мережковский хочет сказать, что прекрасное надо искать не там, где все покрыто красивой оболочкой, а там, где царит страдание, бедность, нищета, ведь, чтобы понять смысл жизни поэту нужно пройти все эти этапы самому: бедноту и суровую простоту, тернии и страдание. В конце автор говорит, что если поэту удастся пройти все эти препятствия на его пути, то муза сама найдет его. Это и будет, по мнению автора, венцом его скитаний.

При подготовке данной работы были использованы материалы с сайта

Источник: https://www.studsell.com/view/40633/

Мережковский Д.С

/ Биографии / Мережковский Д.С.

-Вариант 1
-Вариант 2

  Скачать биографию

    Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941). Отец — крупный чиновник при императорском дворе. Стихи писал с 13 лет; в 1880 отец возил его к Достоевскому с ученическими опытами; тогда же он лично познакомился с С. Надсоном и вошел в литературные круги. С 16 лет начал печатать стихи в журналах. Окончил филологический факультет Петербургского университета.

    В 1888 женился на начинающей поэтессе З. Гиппиус, ставшей его духовным и идейным соратником, вдохновительницей многих творческих и религиозно-философских начинаний. Первая книга Д. Мережковского, принесшая ему некоторую известность, «Стихотворения. (1883-1887)» — вышла в 1888 и целиком умещалась в рамки традиционной народнической поэзии, эксплуатируя ритмы и темы С.

Надсона (усталости и одиночества, разочарования, бесплодности высоких порывов).
    Вскоре Д. Мережковскому удалось преодолеть инерцию унылой поэтики восьмидесятников (несмотря на это, и в зрелые годы он всегда говорил о Н. Михайловском и Г. Успенском как о своих учителях) и создать собственную эстетическую систему, продуктивную для литературного процесса конца XIX в.

    Как поэт, Мережковский (1866 – 1941) мало повлиял на литературу, но название его сборника «Символы», изданного в 1892 году, оказалось значительным. Еще в отроческом возрасте Мережковский однажды читал свои стихи Ф.М.Достоевскому, который сурово посоветовал: «Страдать надо, молодой человек, – страдать, а потом стихи писать».

    Современники Мережковского говорили о «странном» его облике – и духовном, и физическом, говорили о том, что он был немного «марсианин» среди остальных людей. Казалось, что земное существование его мучает, как будто он не любил все «земное». А когда он писал о непрочности жизни, ее бренности, то чувствовалось какое-то оживление и особая заинтересованность.

    В 1892 вышел поэтический сборник Д. Мережковского «Символы. Песни и поэмы», давший название зарождавшемуся течению — символизму. Тогда же Мережковский прочел публичную лекцию (текст ее вышел вскоре отдельной брошюрой), где сделал попытку первого теоретического обоснования символизма — «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы».

    В истории русской литературы эти события стали точкой отсчета, «днем рождения» модернизма. С именем Д. Мережковского стало связываться новое течение, суть которого состояла в призыве к религиозному возрождению, переходе от общественного утилитаризма к «вечному и бессмертному». Вышедший в 1896 году сборник «Новые стихотворения.

Совет

1891-1895» продолжал последовательно и методично развивать основные положения символистского миропонимания: все явления истории и культуры осознаются как трансформация единой мистической идеи.

    После этого Мережковский выступает преимущественно как прозаик, автор историко-философских романов и пьес (трилогия «Христос и Антихрист»; трилогия из русской истории: пьеса «Павел I», романы «14 декабря», «Александр I»); исследований о Л. Толстом и Ф. Достоевском, Лермонтове, Гоголе и др.     В 1911 году издал итоговую поэтическую книгу избранного — «Собрание стихов.

1883-1910», куда отобрал те стихотворения, которым «придавал значение». Октябрьскую революцию супруги Мережковские приняли резко враждебно и с 1920 г. находились в эмиграции.
    Дмитрий Мережковский был талантливым прозаиком.

Его идея – изобразить историю человечества как битву между Богом и Дьяволом – была воплощена в произведениях разных жанров (публицистике, критических статьях, в исторических романах). Духовные искания писателя проявились в исторической трилогии «Царство зверя»: пьесе «Павел I» и романах «Александр I» и «14-е декабря».

    Религиозные искания Мережковского проявлялись в его мечте о «Третьем Завете»; по его мнению, это время должно было непременно настать. В последние годы беллетристику он оставляет и пишет философские эссе о вполне конкретных исторических лицах: о Данте, Франциске Ассизском, Иисусе Неизвестном, Наполеоне.
    Жизнь Мережковских за границей – это уже совсем другая тема. Единственно, о чем еще хочется вспомнить, – это тот факт, что он был выдвинут на Нобелевскую премию, но присуждена была она И.А.Бунину.

    Умер Д.Мережковский в Париже в 1941 году.

/ Биографии / Мережковский Д.С

Смотрите также по Мережковскому:

  • Краткие содержания
  • Полные содержания

Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

Источник: http://www.litra.ru/biography/get/biid/00622291332524068337/

Биография

Подробности Категория: Писатели Опубликовано: 07.02.2016 10:56 Автор: Биограф Просмотров: 2227

Мережковский Дмитрий Сергеевич Родился: 2 (14) августа 1865 года. Умер: 9 декабря 1941 (76 лет) года.

Дмитрий Сергеевич Мережковский (2 августа 1865, Санкт-Петербург — 9 декабря 1941, Париж) — русский писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель. Муж поэтессы Зинаиды Гиппиус.

Д. С.

Мережковский, яркий представитель Серебряного века, вошёл в историю как один из основателей русского символизма, основоположник нового для русской литературы жанра историософского романа, один из пионеров религиозно-философского подхода к анализу литературы, выдающийся эссеист и литературный критик. Мережковский (начиная с 1914 года, когда его кандидатуру выдвинул академик Н.

А. Котляревский) был 10 раз номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Философские идеи и радикальные политические взгляды Д. С. Мережковского вызывали резко неоднозначные отклики, но даже оппоненты признавали в нём выдающегося писателя , жанрового новатора и одного из самых оригинальных мыслителей XX века.

Обратите внимание

Дмитрий Сергеевич Мережковский родился в дворянской семье нетитулованного рода Мережковских. Отец, Сергей Иванович Мережковский (1823—1908), служил у оренбургского губернатора Талызина, потом у обергофмаршала графа Шувалова, наконец — в Дворцовой конторе при Александре II в должности столоначальника; он вышел в отставку в 1881 году в чине тайного советника.

Мать писателя — Варвара Васильевна Мережковская, урождённая Чеснокова, дочь управляющего канцелярией петербургского обер-полицмейстера (известно, что в числе её предков были князья Курбские), — обладала (согласно биографии Ю. В.

Зобнина) «редкостной красотой и ангельским характером», умело управляя сухим, эгоистичным (но при этом боготворившим её) мужем и по возможности потакая детям, которым тот отказывал в любых проявлениях ласки и теплоты:14.

Читайте также:  Краткая биография мамлеев

Прадед, Фёдор Мережки служил войсковым старшиной в Глухове.

Дед, Иван Фёдорович, в последних годах XVIII века, в царствование императора Павла I, приехал в Петербург и в качестве дворянина поступил младшим чином в Измайловский полк. «Тогда-то, вероятно, и переменил он свою малороссийскую фамилию Мережко на русскую — Мережковский», — писал Мережковский о своём деде. Из Петербурга Иван Фёдорович был переведен в Москву и принимал участие в войне 1812 года. В семье Мережковских было шестеро сыновей и три дочери. Дмитрий, младший из сыновей, поддерживал тесные отношения лишь с Константином, впоследствии известным биологом:17.

Детство

«Я родился 2-го августа 1865 года в Петербурге, на Елагином острове, в одном из дворцовых зданий, где наша семья проводила лето на даче», — писал Мережковский в «Автобиографических заметках». В Петербурге Мережковские жили в старом доме на углу Невы и Фонтанки у Прачечного моста, против Летнего сада.

Иногда по просьбе матери отец брал Дмитрия в Крым, где у Мережковских было имение (по дороге к водопаду Учан-Су). «Помню великолепный дворец в Ореанде, от которого остались теперь одни развалины. Белые мраморные колонны на морской синеве — для меня вечный символ древней Греции», — писал Мережковский годы спустя.

Обстановка в доме Мережковских была простая, стол «не изобиловал», в доме царил режим бережливости: отец таким образом заранее отучал детей от распространённых пороков — мотовства и стремления к роскоши.

Уезжая в служебные поездки, родители оставляли детей на попечении старой немки-экономки Амалии Христьяновны и старой няни, которая рассказывала русские сказки и жития святых: впоследствии высказывались предположения, что именно она была причиной экзальтированной религиозности, в раннем детстве проявившейся в характере будущего писателя:11.

Принято считать, что С. И.

Мережковский к детям относился «…в основном как к источнику шума и хлопот, проявляя отеческую заботу о них лишь материально». С самых ранних лет, таким образом, уделом Мережковского стала «…отягощённая роскошью отчуждённость».

Отмечалось также, что «психология сыновнего противостояния отцу» много лет спустя подверглась «сложной интеллектуальной и духовной разработке» и послужила духовной основой для многих исторических сочинений Мережковского. «Мне теперь кажется, что в нём было много хорошего. Но, угрюмый, ожесточённый тяжелой чиновничьей лямкой времен николаевских, он не сумел устроить семьи.

Нас было девять человек: шесть сыновей и три дочери. В детстве мы жили довольно дружно, но затем разошлись, потому что настоящей духовной связи, всегда от отца идущей, между нами не было», — писал впоследствии Мережковский.:16

Чувство семьи у Д. С. Мережковского было связано лишь с матерью, оказавшей заметное влияние на его духовное становление. В остальном он с детства сроднился «…с чувством одиночества, которое находило сокровенную отраду в поэзии уединения среди болотистых рощ и прудов наводнённого тенями прошлого елагинского парка».

Учёба в гимназии

В 1876 году Д. С. Мережковский начал обучение в Третьей классической гимназии Петербурга.

Вспоминая о годах, посвящённых, в основном, «зубрежке и выправке», атмосферу этого заведения он называл «убийственной», а из учителей выделял лишь латиниста Кесслера («Он тоже добра нам не делал, но по крайней мере смотрел на нас глазами добрыми»).

Важно

Будучи тринадцатилетним гимназистом, Мережковский начал писать первые стихи, стиль которых определял впоследствии как подражание пушкинскому «Бахчисарайскому фонтану». В гимназии же он увлёкся творчеством Мольера и даже организовал «мольеровский кружок».

Сообщество не было политическим, но им заинтересовалось Третье отделение: участников пригласили на допрос в здание у Полицейского моста. Считается, что благополучным исходом дела Мережковский был обязан исключительно положению отца. В 1881 году Мережковский-старший вышел в отставку, и семья поселилась на улице Знаменской, 33.

Поэтический дебют

Мережковский-старший, интересовавшийся религией и литературой, первым оценил поэтические упражнения сына. В июле 1879 года по его протекции Дмитрий познакомился в Алупке с престарелой княгиней Е. К. Воронцовой. В стихах юноши она «…уловила подлинно поэтическое свойство — необыкновенную метафизическую чуткость души» и благословила его на продолжение творчества:7.

В 1880 году отец, воспользовавшись знакомством с графиней С. А. Толстой, приятельницей знаменитого писателя, привёл сына к Ф. М. Достоевскому, в дом на Кузнечном переулке.

Юный Мережковский (как сам вспоминал позже) читал, «краснея, бледнея и заикаясь»:23, Достоевский слушал «с нетерпеливою досадою» и затем произнёс: «Слабо… слабо… никуда не годится… чтобы хорошо писать, страдать надо, страдать». «Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает!» — поспешил испуганно возразить отец.

Оценка писателя глубоко «оскорбила и раздосадовала Мережковского».

В 1880 году в журнале «Живописное обозрение» под редакцией А. К. Шеллера-Михайлова состоялся литературный дебют Мережковского: здесь были опубликованы стихотворения «Тучка» (№ 40) и «Осенняя мелодия» (№ 42).

Год спустя стихотворение «Нарцисс» вошло в благотворительный литературный сборник в пользу неимущих студентов под названием «Отклик», вышедший под редакцией П. Ф. Якубовича (Мельшина):26.

Осенью 1882 года Мережковский побывал на первых выступлениях С. Я. Надсона, тогда — юнкера Павловского военного училища, и под впечатлением от услышанного, написал ему письмо:397.

Так произошло знакомство двух начинающих поэтов, переросшее в крепкую дружбу, скрепленную глубокими, почти родственными чувствами. Обоих, как отмечали позже исследователи, связывала некая личная тайна, имевшая отношение к страху перед страданиями и смертью, стремлению к «обретению действенной веры, способной этот страх преодолеть»:82.

Совет

Две смерти — Надсона в 1887 году, и матери два года спустя — явились сильнейшим ударом для Мережковского: он потерял двух самых для себя близких людей:81.

В 1883 году два стихотворения Мережковского появились в журнале «Отечественные записки» (№ 1): именно они считаются его дебютом в «большой литературе».

Одно из первых стихотворений Мережковского «Сакья-Муни» вошло во многие тогдашние сборники чтецов-декламаторов и принесло автору немалую популярность.

В 1896 году тридцатилетний Мережковский уже фигурировал в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона как «известный поэт». Впоследствии многие его стихотворения были положены на музыку А. Т. Гречаниновым, С. В. Рахманиновым, А. Г. Рубинштейном, П. И. Чайковским и другими композиторами.

Университетские годы

В 1884 году Мережковский поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Здесь будущий писатель увлекся философией позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер), теориями Дж. С. Милля и Ч. Дарвина, проявил интерес к современной французской литературе. В том же году по рекомендации А. Н.

Плещеева Надсон и Мережковский вошли в Литературное общество:398; он же познакомил последнего с семьей директора Петербургской консерватории К. Ю. Давыдова и издательницы А. А. Давыдовой. В этом кругу Мережковский познакомился с Н. К. Михайловским и Г. И. Успенским, которых впоследствии называл своими учителями, а также И. А. Гончаровым, А. Н. Майковым и Я. П. Полонским.

В 1888 году Д. С. Мережковский, защитив весной дипломное сочинение о Монтене, окончил университет и решил посвятить себя исключительно литературному труду. Годы учёбы не оставили у него тёплых воспоминаний. Мережковский (согласно биографии Д. О. Чуракова) «с детства привыкший к великосветской атмосфере» в семье, рано проникся «скепсисом по отношению к людям».

Много лет спустя он пренебрежительно отзывался о педагогах («Учителя — карьеристы. Никого из них добром помянуть не могу»), замечая: «Университет дал мне немногим больше, чем гимназия. У меня так же не было школы, как не было семьи». Единственным из преподавателей, кто произвёл впечатление на Мережковского, был профессор О. Ф.

Миллер, известный историк литературы, первый биограф Достоевского, собиравший у себя на квартире литературный кружок:45.

Критика взглядов и творчества Мережковского

При том, что все отмечали новаторство, дарование и глубину произведений Мережковского, у современников, «как до революции, так и в эмиграции, получал по большей части весьма критические оценки».

В книге «Начало века» Андрей Белый, дав гротескную картину выступления Мережковского в зале Московского университета, замечал, что «его откровения казались философам и профессорам нелепыми, а сам он был чужд академической среде».

Проза Мережковского, «насыщенная культурными аллюзиями, мифологическими подтекстами и интеллектуальными конструкциями», стилистически и формально оказывалась вполне общедоступной, а порой и доходила до «границы словесности сугубо массовой». Однако при этом, как отмечалось, художественный мир писателя «всегда оставался закрытым, герметичным для непосвященного большинства».

«В борьбе за свое самосохранение Мережковский отгородился от всех и строил себе свой личный храм, изнутри себя. Я и культура, я и вечность — вот его центральная, его единственная тема…», — писал в 1911 году Л. Троцкий.

Обратите внимание

Критиками отмечалась непоследовательность писателя в отношении ключевых вопросов современности (христианство, самодержавие, революция, России); «раздвоение, характерное для личности и творчества писателя» непрерывно порождало «метафизические противопоставления» в его творчестве и метания из одной крайности в другую как в творчестве, так и в жизни. В.

Розанов, критикуя выступление Мережковского в 1909 году в Религиозно-Философском обществе на тему любви и смерти, писал: «Мережковский есть вещь, постоянно говорящая, или скорее совокупность сюртука и брюк, из которых выходит вечный шум… Для того чтобы можно было больше говорить, он через каждые три года вполне изменяется, точно переменяет все белье, и в следующее трёхлетие опровергает то, что говорил в предыдущее».

Н. Минский, отмечая непревзойдённое умение Мережковского использовать первоисточники, считал, что тот использует свой дар в узких целях:

Благодаря этому необычайному мастерству, критические этюды Мережковского на первый взгляд кажутся блестящими манёврами, парадами мыслей и слов, но… В них нет главного достоинства критики — искания в разбираемом писателе его индивидуальных, неповторяемых, неожиданных черт. Мережковский, наоборот, находит в писателе лишь то, чего ищет, свои же вопросы получает перечеканенными в ответы.

Негативно относились к деятельности Д. С. Мережковского религиозные философы С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский и Л. Шестов. «Глубоко не литературным явлением» считал Мережковского литературовед, теоретик формальной школы В. Б. Шкловский, критик Р. В. Иванов-Разумник видел в нём «великого мертвеца русской литературы», а К. И. Чуковский считал Мережковского «книжником», которому «до страшных пределов чужда душа человеческая и человеческая личность»:80.

Резкое отторжение в эмигрантской среде вызывала лояльная позиция Д. Мережковского в отношении фашистских диктаторов. Ирина Одоевцева в книге «На берегах Сены» (Париж, 1983), писала: «…Он всю жизнь твердил об Антихристе, и когда этот Антихрист, каким можно считать Гитлера, появился перед ним, — Мережковский не разглядел, проглядел его».

Социал-демократическая, а затем советская критика всегда отрицательно относились к Мережковскому. Согласно «Литературной энциклопедии» (1934), художественное творчество Мережковского эмигрантского периода «является ярким примером идейной деградации и культурного одичания белой эмиграции», а «в плане литературного наследства творчество реакционное от начала до конца, представляет безусловно отрицательную величину». Творческое наследие писателя (как отмечал А. Николюкин) — начиная со статьи Л. Троцкого «Мережковский», вошедшей затем в программную книгу последнего «Литература и революция», и до 1980-х годов — представлялось в карикатурном виде.

Определение, данное М. Горьким в 1928 году — «Дмитрий Мережковский, известный боголюбец христианского толка, маленький человечек, литературная деятельность которого очень напоминает работу пишущей машинки: шрифт читается легко, но бездушен, и читать его скучно»), — стало для советской литературной критики основополагающим и не менялось в течение десятилетий.

Не только творчество Мережковского, но и его имя в советское время было не просто забыто, но забыто «агрессивно». Произведения писателя не переиздавались, само имя его находилось «под негласным полузапретом». Даже в университетских курсах литературы и в академических трудах «адекватная оценка роли Мережковского в литературном процессе, объективный анализ его критического наследия были практически невозможны». Интерес к писателю и его творчеству в России стал возрождаться лишь в начале 1990-х годов.

Источник: http://biography.su/pisateli/merezhkovskij-dmitrij-sergeevich

Ссылка на основную публикацию